В разделе "Песни" новое: "Ламентации интеллигента, забывшего книгу в саду"

Диалектик и барышня

    Настоящий диалектик, даже если он парит над землей, всегда обнаружит связь между явлениями.

    Взявшись за руки, они летели не быстро и невысоко, где-то на уровне пятого этажа. Они догадывались, что с земли их не было видно, и это, как ни странно, не казалось им удивительным или чем-то необычным. Диалектик подумал: человек - приспособленец по натуре своей, до чего же легко он привыкает к новым жизненным обстоятельствам! Вот ходили по земле, смотрели себе под ноги, лишь изредка поднимая глаза к небу, чтобы проверить, не собирается ли дождь. И вот, пожалуйста! Свободно оторвавшись от земли и почувствовав в первый момент легкое головокружение, они затем почти обыденно продолжали этот полет.

    Он вспомнил какую-то старую историю о том, как один человек, приглашенный в дом богатого и просвещенного вельможи, встретил там женщину, которая поразила его своей красотой, умом и замечательной музыкальностью. Разговаривать о пустом с ней было стыдно, но пустых разговоров и не было. Ее речь выдавала в ней человека образованного, тонкого, и, пожалуй, остроумного. Она прекрасно играла на клавикордах, ее необыкновенного тембра голос проникал в самую душу и будил в нем давно забытые и смешные чувства.

    Прошло время. Дела и личные обстоятельства заставили его уехать из города в деревню - и он забыл эту женщину.

    Очередной поворот судьбы вернул его в город, где он раньше жил. Однажды он ехал в карете по улице и догнал двух простолюдинок-прачек. Они несли тяжелые корзины с бельем. Обогнав их, он почему-то обернулся, и лицо одной из них показалось ему знакомым. Это была ОНА, он узнал ее по родинке на левой щеке. Часто потом эта картина возникала у него в памяти, и он никак не мог объяснить метаморфозу, случившуюся с этой женщиной.

    Время шло, он опять забыл о ней. Через три или четыре года в город, где он продолжал жить, приехал театр. После первых представлений разнеслись слухи о необыкновенно талантливой актрисе, приме этого театра. Народ повалил на спектакли. Пошел и он. Читатель, конечно, уже догадался, что замечательной актрисой оказалась ОНА.

    Диалектик не помнил точно, каким образом открылась история жизни этой необыкновенной  женщины из легенды – познакомился ли тот человек с актрисой, или кто-то рассказал ему подробности, - но все оказалось и обыденно, и драматично. Она была фавориткой того самого вельможи, в доме которого блистала. Потом связь почему-то расстроилась, а может быть, вельможа разорился, и она, не имея средств к существованию, опустилась на несколько ступеней по жизненной лестнице. Следующий поворот судьбы, как уже понятно, был связан с театром, где оценили ее незаурядные таланты.

    Диалектик, как человек, имеющий склонность к незамысловатому философствованию, тут же приспособил эту всплывшую в памяти историю к своему полету и к тому чувству, что никаких особых чувств этот полет у него уже не вызывал. И тут же он мысленно закруглил эту философскую конструкцию, как любят это делать люди благоразумные и положительные, повторив про себя сентенцию о том, как быстро, почти мгновенно, человек приспосабливается к сюрпризам, которые подбрасывает жизнь.

Впрочем, полет продолжался, и его спутница, женщина молодая и чувствительная, сумела обнаружить в этом пикантном приключении свежие впечатления для своей художественной натуры. Теперь она думала о том, как сохранить их в душе, не расплескать. Так часто бывало раньше, в ранней молодости: хороший фильм или удачные страницы романа снимали какую-то корочку, нарастающую внутри, освежались чувства, и обострялось зрение. Так случалось, что закрыв книгу или выйдя из кинотеатра по окончании сеанса, она вдруг остро и немного отстраненно впускала в себя как будто умытый и освеженный окружающий мир. Хотелось любить, хотелось жить как-то искреннее, полезнее что ли. И очень, ну, очень хотелось запечатлеть это чудное мгновение в картине или в стихах. А это было именно мгновение, такая вспышка просветления, и если не удавалось сразу же излить это на бумаге или изобразить на полотне, впечатления остывали, блекли и уходили, как сон, который забывается через минуты после пробуждения.

Город кончился, и теперь они летели над какими-то оврагами, над редкими и жалкими рощицами. Кое-где под ними проплывали зеркальные чаши водоемов. По берегам, у кромки воды иногда попадались какие-то строения, но в густеющем вечернем воздухе трудно было разобрать, дома это или сараи. Живого света из окон нигде не было видно, впрочем, это почему-то не удивляло их, как не удивляло и то, что не попадались больше ни поселки, ни деревни. Они парили, держась за руки, и каждый думал о своем. В какой-то момент искра тревоги пробила их одновременно, они вздрогнули и взглянули друг на друга. Это не длилось долго, тревога ушла, и путешествие, если его можно так назвать, продолжалось.

Взошла луна. На невысоком холме стоял Гений и наблюдал полет двух людей. Бывших людей. Он не вернет их на землю. Почему он выбрал этих двоих, зачем снабдил их способностью к парению? Я, автор, не знаю, и спросить не у кого. Может быть, это был каприз Гения, а быть может, холодно задуманный и безжалостно исполненный эксперимент.
Впрочем, это наша человеческая смешная привычка - наделять Гения человеческими же свойствами: любовью, состраданием, желанием наказать или поощрить. Мы, люди, верим и не верим одновременно, что наш видимый и осязаемый мир – это единственная реальность.
Мы верим во всемогущество науки и одновременно верим в сказки, даже если убеждаем себя и других, что не верим в них.

Автор в детстве летал во сне и сожалеет, что больше эти сны к нему не приходят.